Сотни сирот из Донецкой области оказались в России в феврале 2022 года. Накануне полномасштабного вторжения интернаты, в которых они жили, «временно эвакуировали» от обстрелов. Большинство детей так и остались в российских сиротских учреждениях или попали в приемные семьи. На пятый год войны многие из них повзрослели и теперь строят самостоятельную жизнь в разных частях страны. Как минимум пять мальчиков, которых вывезли из Донецка и Амвросиевки, вернулись в Украину — но теперь, чтобы воевать, выяснили «Верстка» и «Важные истории». Они подписали контракт с российской армией, едва стали совершеннолетними, успели получить серьезные ранения, а один из них пропал без вести.
Имена некоторых героев изменены из соображений безопасности.
«Сразу пошел и подписал»
«Фон настроения — ровный, положительный, неконфликтный, самооценка адекватная, спокойный, сдержанный, доброжелательный, рассудительный».
Анкету с такой характеристикой загрузили в российскую базу детей-сирот в октябре 2022 года. На фото — Кирилл П. (имя изменено), высокий кареглазый подросток с русыми волосами, которого можно усыновить или взять под опеку.
Спустя четыре года этот же парень выложит свои свежие снимки во «ВКонтакте» — он стоит в окопе с автоматом на шее, под маскировочной сетью, а на оружейном ремне маркером выведен его позывной.
«Я на передовой, — говорит Кирилл „Верстке“. — После 18 лет еще два месяца подождал, пока диплом получу в колледже, и сразу пошел и подписал [контракт]. Служу в группе эвакуации на запорожском направлении».
До отправки на войну Кирилл учился на автомеханика и, по его словам, подрабатывал на автомойке в маленьком городе одного из регионов Поволжья. Он оказался там в 2022 году после того, как воспитанников Донецкой школы-интерната № 1 вывезли на территорию России: сначала на юг, в лагерь на Азовском море, а потом в сиротские учреждения по всей стране, где были места.
«Когда нам сказали, что уезжаем из Донецка, приехало телевидение, поснимали-поснимали и сообщили, что на месяц едем в Ростов-на-Дону. Там поживете, пока все не утихнет. Но в итоге не утихло», — рассказывает Кирилл.
Воспитанников самого крупного донецкого интерната разделили на группы и отправили в разные части России, а их анкеты — в единую базу детей-сирот РФ. Они остались друг с другом на связи только онлайн.
— Вы где на* вообще? — комментирует выпускную фотографию Кирилла еще один бывший воспитанник интерната, которого распределили в другой регион.
— Как ваши дела, мальчики? — интересуется директор.
— Отлично, выпускаться скоро будем, на все лето в лагерь, на экзамене помогут, — отвечает Кирилл спустя год после переезда в Россию.
Он рассказывает «Верстке», что на новом месте ему понравилось больше.
«Конечно, в России лучше. Допустим, в Донецке война шла и воды никогда не было, вообще. Ее раз в неделю давали на два-три часа. Донецк только отделился тогда от Украины, и бюджет неоткуда было взять», — рассуждает он.
Кирилл попал в интернат из-за того, что его мать болела и не могла за ним следить. С отцом, по словам подростка, не удавалось поддерживать постоянную связь, обоих уже нет в живых.
«Отца убили, когда СВО началась в 2022 году. Они штурмовали, зачищали населенник вместе с Вооруженными силами РФ. Приехали сослуживцы отца, принесли похоронный билет. И все, в принципе. Мать умерла [от болезни]», — рассказывает Кирилл.
У него осталась старшая сестра, которая тоже переехала в Россию и теперь живет недалеко от него. О своем решении пойти воевать Кирилл ей не сказал.
«Верстка» связалась с родственником Кирилла, который был знаком и с его матерью, и со старшей сестрой, но после 2014 года не поддерживал связь с семьей и живет в неоккупированной части Украины. Узнав, что подросток воюет на стороне России, он отправил журналисту многоточие и сказал, что не хотел бы дальше об этом говорить.
Как именно появилась мысль заключить контракт, Кириллу сложно сформулировать. Он «думал о службе с 16 лет», а когда окончил колледж, просто «пошел, подписал, уехал». Когда же война закончится, он хотел бы «тихой и спокойной жизни».
На передовой Кирилла ранило: по его словам, дрон с кумулятивным зарядом «отработал в спину». После этого он два месяца провел «по госпиталям» и еще два месяца — в отпуске дома, в Поволжье.
«Как и все люди, которые вернулись с войны [в отпуск], Кирилл позвал нас пить, — рассказывает его друг Артем (имя изменено). — В баню ходили, шашлыки жарили. Я говорю: „Братан, давай я тоже с тобой пойду? Бесит меня все, ничего у меня не получается, короче“. Отговаривал, конечно. Матом даже на меня ругался».
«Все пожалели, но кому есть дело?»
Артём отодвигает телефон от уха, потому что слышит звук дрона.
«Секунду, — он просит „Верстку“ подождать. — Все, сбили. Упал без детонации, без взрыва. Если попадешь по заряду, он взорвется. А если по лопасти, может просто упасть».
Артем ушел на войну вслед за Кириллом, и сейчас, по его словам, они на позициях примерно в 10 км друг от друга.
«Верстка» спрашивает солдата, повлияло ли детство, проведенное в Донецке, на его выбор идти воевать — и пожалел ли он о контракте.
«Все пожалели. Но кому есть дело? — отвечает Артем. — Ну как будто бы я хотел за Донецк постоять. Чтобы не пришли туда разные дядьки и не забрали все, что у нас есть. Война в любом случае закончится, а скоро или не скоро, это уже не нам решать. Нам сказали защищать, а дальше пусть сами думают. Но как будто бы уже всем это надоело. Устали, очень сильно устали».
Как и многие другие бывшие воспитанники интернатов Донецкой области, Артем не знает о требованиях Киева вернуть сирот, вывезенных в Россию с оккупированных территорий, и не понимает сути этой дискуссии.
«У Киева права слова нету, — считает он. — Донецк принадлежит России, по идее. И у нас в интернате тоже российские флаги висели, сколько я его помню».
Два контрактника, Артем и Кирилл, взрослели вместе: сначала учились в одном классе в донецкой школе-интернате, а потом, когда сирот вывозили и распределяли по учреждениям в разных частях России, попали в один город.
«Все наперекосяк пошло, — Артём вспоминает 2022 год. — Сложнее всего было потерять круг общения. С некоторыми ребятами лет по семь-восемь вместе были, с пеленок. А тут — на тебе, вас разлучают. Приехали в место какое-то новое, непривычно. Все на нас смотрят: „Вот вы из Донецка, вы какие-то не такие“. Потом столкнулся с так называемым буллингом. У нас по-любому остался акцент, можем сказать „шо“. Из-за этого нас называли, извините за мат, хохлы е***ие. Это очень сильно напрягало. Паспорт вроде российский» (детям-сиротам из Донецкой и Луганской областей стали предоставлять российское гражданство по упрощенной процедуре после указа Путина. — Прим. ред.).
В анкете Артема, которую загрузили в российскую базу детей-сирот в ноябре 2022 года, подростка описали одной строчкой: «спокойный, дружелюбный, навыки самообслуживания привиты».
Он говорит «Верстке», что вместо приемной семьи лучше бы разыскал свою мать, которая оставила его на бабушку в раннем детстве и ушла, пока отец сидел в тюрьме (в анкете Артема в базе детей-сирот РФ указано, что мать лишена родительских прав. — Прим. ред.).
Сейчас у Артема не осталось близких: бабушка, дедушка и отец умерли. Незадолго до отъезда в Россию на связь с подростком вышел дядя и навещал его несколько раз в интернате. Артем утверждает, что записка с его номером телефона осталась в брюках, в которых он чистил овощи в столовой прямо накануне вывоза интерната.
«В 2022 году вся вот эта фигня началась по новой. Нам сказали резко: „Собирайте вещи, на три дня, потом приедем обратно“, — вспоминает он. — Я переоделся, чистые вещи взял, а эти штаны оставил. Думал, вернемся, а не вернулись больше. Пробовал искать, но ничего не получается».
В России Артем окончил девятый класс и поступил в колледж, но вместо учебы пытался заработать денег: сначала разнорабочим в полях, «принеси-подай», потом плиточником в домах и вахтовиком на стройке в Москве. Столица ему запомнилась «Патриками», где «движуха постоянная».
«Гуляли, смотрели на разные дорогие тачки, которые нам не по карману, с некоторыми фоткались, нам разрешали посидеть в них даже», — рассказывает он.
В свободное от заработков время подросток играл в Counter-Strike и Pubg — популярные онлайн-стрелялки — и продавал игровые аккаунты, когда не хватало на еду, одежду или мобильную связь.
«Артем, 17, играю 24/7, через 25 дней контракт», — представлялся он в одном из игровых сообществ в Telegram.
Когда подростку исполнилось 18 лет, его отчислили из колледжа, и он стал узнавать об условиях службы на «СВО». Клиентка, в чьем частном доме он выкладывал плитку, неожиданно проявила интерес к его судьбе.
«Сказала: „Я тебе сделаю как лучше. Найду тебе место нормальное и где денег нормально дают“. Она купила мне билет на поезд до Рязани, и я доехал, пошел подписывать в БПЛА», — рассказывает Артем.
«Верстка» спросила у подростка, знает ли он, что рекрутеры действуют из собственной выгоды. Он ответил, что знакомая «наверное, получила свою копеечку» за него, но связь с ней уже потеряна.
Попав на войну, Артем «сидел в закрепе» и учился понимать по звукам, какой дрон откуда летит. Через полгода службы его разбило в блиндаже «Бабой Ягой» (тяжелый украинский беспилотник, который сбрасывает боеприпасы на позиции. — Прим. ред.) ночью. Он получил травмы, из-за которых первое время лежал в госпитале «как огурчик» — то есть не вставал и не двигался.
«Тут просто читать много, — Артем смотрит в медицинскую выписку. — Самое жесткое — разрыв селезенки, ушиб всех внутренних органов, отказали ноги, онемел позвоночник. С перепонками проблемы были, правый глаз на время потерял зрение, ожоги 2-й и 3-й степени, закрытая травма груди с ушибами легких, трахеит там какой-то был, бред всякий, короче. Сильная контузия, память потерял на время. Что еще? Ушиб головного мозга, закрытая травма головы, ну и все».
После реабилитации в нескольких госпиталях солдат вернулся на фронт и теперь стоит на блокпостах.
За несколько лет в России Артем понял, что не видит своего будущего ни в регионе, куда его перевезли и где, по его словам, купил однушку на военные выплаты, ни в Москве, где «вообще зажравшиеся сидят».
«Мне только говорят: „Все кончилось“, — я на мотоцикл и поехал бы в Донецк в интернат».
«Верстка» связалась с классным руководителем Артема и Кирилла в донецкой школе-интернате и попросила педагога рассказать, что она помнит о воспитанниках, но она заблокировала журналиста.
Волонтер благотворительного фонда «Время добрых», которая регулярно навещала сирот в Донецке с подарками и устраивала им праздники, удивилась запросу от журналиста, но не самому факту, что воспитанники уходят воевать.
«Я так и думала, что Артем пойдет на фронт, такой боевой характер. Какого-то особенного эпизода нет, просто не ботаник, не тюфяк, мог за себя постоять», — написала она «Верстке».
«Ты был хорошим пацаном, но ты сделал не тот выбор»
— Завтра на передок. Нам тип рассказывал, что их 26 шло на позиции, а дошло только четыре. И то их у***ло минометом.
— П***ец.
— Я вещи собирать.
18-летний контрактник переписывается с другом накануне штурма и отправляет ему фотографию гранаты.
— Е*а, гаси на*, — реагирует тот.
— Не, это на меня. Или на меня и на хохлов. Я в плен не пойду.
На «боевое задание» собирается Дмитрий Кушковой — бывший воспитанник Амвросиевского интерната, крупного учреждения для детей-сирот в 70 км от Донецка. В феврале 2022 года их перевезли в Курскую область: Дима вместе с другими старшими воспитанниками остался там и отучился в политехническом колледже. После выпуска стал думать об участии в боевых действиях.
Сначала он вступил в чаты вагнеровцев: как минимум трижды интересовался, можно ли оказаться в «африканском корпусе» раньше дозволенного возраста — 22 лет.
«Подскажите, пожалуйста, как я могу попасть в Африку в 18 лет», — пишет он в тг-группе «Белые дяди». Другие участники высмеивают его вопрос: предлагают купить «турпутевку» и спрашивают, «какие на **р стрелялки» подростку.
Потом Дима задумался о «СВО», но опять не встретил поддержки.
«Я говорила: лучше пойти в армию и вернуться. Мы его все отговаривали, но было бесполезно. Ему нравилась военная форма и все, что связано с войной», — говорит «Верстке» Светлана (имя изменено), бывшая девушка подростка. По ее словам, они познакомились в «приюте» и были вместе около двух лет. Но после решения уйти воевать рассорились насовсем.
«Мы с ним не виделись и очень редко общались. Но перед подписанием контракта я его просила не идти туда», — отвечает родственница Димы, которая живет в другом регионе.
«Мы с пацанами пытались отговорить, а он все так же стоял на своем», — рассказывает друг Димы и одногруппник Леша (имя изменено), с которым они вместе росли в интернате в Донецкой области.
Они сблизились незадолго до отъезда из Амвросиевки в Россию. Делились едой, которую приносили родственники. Стояли вместе в связке во время «парного скалолазания». Общались и «друг за друга держались», а в Курской области их определили в один и тот же колледж, где было «гособеспечение».
Лёша говорит, что Дима увлекался спортивным ориентированием, ездил на соревнования и занимал призовые места: ему нравились веревки, натяжения, карабины.
Когда в прошлом году Дима написал Леше, что уже собирает документы на контракт, они встретились и всю ночь катались на мотоцикле.
«Ситуация забавная была, — рассказывает он „Верстке“. — Мы выехали на карьер, такой полигон для мотокросса. Я ему говорю: „Дай берн-аут“. Это когда транспорт стоит на месте, а задние колеса крутятся. Он мне дает мотоцикл свой, я зажимаю передние тормоза, а тормоза его отказывают — я влетаю в кусты лицом вперед. Лежу, он ко мне подлетает: „Леха, ты что, дурак?“ Я ему: „У тебя тормоза передние отказали“. Стоим, хи-хи-ха-ха. Через недели две-три пишу ему: „Как дела? Что нового?“ А он отвечает: „Потихоньку, на контракте служу“. И скинул мне фотки, где он в серьезной форме стоит, с автоматом. Я такой пишу: „Ой, дурак…“».
Они переписывались накануне штурма, 5 ноября 2025 года. Леша отправляет «Верстке» скрин переписки.
— Хочешь сказать, что сам жалеешь? — интересуется он.
— Нет. Просто мне терять нечего, мне по **й. Мне нравится тут, — отвечает Дима.
Он отбыл на штурм и больше не появлялся в сети.
По словам бывшей девушки и родственников, с 27 ноября 2025 года солдат числится пропавшим без вести. Близкие пытаются получить более подробные сведения от Минобороны, но статус не обновляется уже год.
«Пробовала искать, звонила в военкоматы и здесь, в Донецке, и в Курске. Сказали, что без вести пропавший, — говорит „Верстке“ двоюродная бабушка Димы, Ольга. — Я знала его с детства. Просто мне его не отдали [под опеку], когда у него никого не стало, потому что я инвалид, на костылях хожу. У него мама умерла от рака, потом дедушка умер, а бабушка умерла еще раньше».
«О его гибели точной информации, конечно, нету. Никто не говорит, так как я ему по документам никто. Но через личные связи получилось узнать, что он есть в списках погибших, — рассказывает бывшая девушка Димы Светлана. — Тело не эвакуировали, как я знаю, оно под Харьковом. Мы были вместе два года, я очень тяжело это пережила, но до сих пор надеюсь, что он вернется».
В июле 2026 года Леша поместил в рамку с черной лентой фото, которое Дима отправлял ему незадолго до штурма, — и опубликовал его некролог в своем телеграм-канале.
«Царство тебе небесное, братан. Жаль, что ты в столь раннем возрасте ушел на тот свет, но хоть физически тебя нет рядом, но знай, ты у нас в памяти и в сердцах. Ты был хорошим пацаном, но ты сделал не тот выбор, и этот выбор тебя погубил. <…> Давай, брат, мягких тебе облаков, мы с тобой еще все равно рано или поздно встретимся. Ты наш герой, который отдал за нас жизнь свою».
На снимке почти невозможно узнать Диму: при полном обмундировании видны только глаза. В каске, балаклаве, бронежилете, с нашивкой-триколором на груди солдат поднимает руки, сжатые в кулаки, как бы демонстрируя бицепсы, на фоне осенних деревьев и неба.
«Ничего особенного там нет»
В конце июля 2022 года многодетный отец Олег Филатов прилетел в Москву из города на Крайнем Севере России. Он спешил забрать в семью новых приемных детей — двоих подростков, которые, как и Дмитрий Кушковой, росли в интернате в Амвросиевке, но за несколько дней до начала полномасштабной войны были вывезены в Курск.
«Такой экстремальной передачи детей у нас в жизни не было! Счет шел на минуты, — рассказывала приемная мать Ольга Филатова в соцсетях. — Надо было прилететь в Домодедово, за 40 минут добраться до центра и забрать детей до отправки поезда сопровождающей».
Один из подростков — Павел Еремеев — в приемной семье встретился со своими кровными братом и сестрой. В Донецкой области они воспитывались в разных интернатах и не общались, а в России, по словам Филатовой, «семья воссоединилась».
Отношения с приемными родителями у подростка «не сложились», и уже через четыре месяца он ушел в другую семью в том же городе — к Кривцовым. У них тоже воспитывались сироты из Донецка, в том числе одногруппник Павла и тоже бывший воспитанник Амвросиевского интерната — Андрей.
По словам Павла, разрешение у новой матери спросили прямо в мессенджере.
«Она согласилась без задней мысли, — рассказывает он „Важным историям“. — Я в этот же день написал отказ в опеке от [первой] приемной семьи, и мне Филатова сразу написала: „Можешь домой больше не приходить“».
Павел поступил в местный многопрофильный колледж и первую стипендию потратил на помощь военным — купил медикаменты для мобилизованных.
Молодой человек стал регулярно появляться в сюжетах местных медиа и отчетах чиновников. В начале 2024 года вместе с новой приемной семьей он представлял регион на форуме «Родные — Любимые» в Москве — масштабном мероприятии под эгидой «Движения первых», которое открывало объявленный Владимиром Путиным Год семьи.
Кривцов к этому моменту уже отправился воевать в Украину. Его супруга стала шить балаклавы для военных, отправлять на фронт гуманитарные грузы, мягкие игрушки и квадрокоптеры и публично выражать поддержку вторжению. На двухлетнюю годовщину аннексии украинских территорий Кривцова опубликовала пост, в котором назвала свою семью «наполовину донецкой».
«Мои [приемные] взрослые дети видели многое, но теперь они дома, в России», — написала она.
Но к этому моменту уже не все сироты из Донецкой области, которых забрала семья Кривцовых, были дома. Павел подписал контракт с ВС РФ и уехал «в зону СВО», как только ему исполнилось 18. Вместе с ним, в тот же день, контракт подписал и 19-летний Андрей.
Они прошли месячный курс молодого бойца в разведроте и вместе пошли на первое боевое задание.
«Мы шли нормально, не замечали нас дроны, — рассказывает Павел. — И в какой-то момент я вижу боковым зрением, туда луна светила, что дрон начинает меня обгонять. Я сошел с тропинки, и там был такой бугорчик. Я, возможно, прошел от этой мины типа в сантиметре, а он [Андрей] так получилось, что наступил. Он толком службы не видел, только пороха понюхал».
На вопрос, почему он вернулся, Андрей отвечает «Важным историям» так: «Ноги нету».
Он подписывал контракт, потому что «скучно было», и провел на фронте меньше полугода — по его словам, «достаточно, чтобы понять, что ничего особенного там и нет». Он говорит, что не жалеет об этом и пошел бы на войну, даже если бы знал исход заранее: на инвалидность ему «без разницы абсолютно».
Андрей получил положенную за ранение компенсацию и потратил деньги, по его словам, «на всякую ерунду». Российские власти выдали ему жилье как ребенку, оставшемуся без попечения родителей, и продолжают помогать как бывшему участнику войны в Украине — он получает путевки и социальные выплаты.
Павел по-прежнему находится на войне. По его словам, он дослужился «с обычного разведчика до пилота БПЛА», получил две госнаграды (за отвагу и за спасение погибавших) и три министерских награды.
На вопрос о том, почему он не пошел работать по специальности после окончания колледжа, Павел отвечает, что это бесполезно: «Сейчас, знаете, такое время… Военный — это статус. Например, отучившись на автомеханика, я не смогу пойти в МВД или куда-либо в спецслужбы. А на данный момент мне это не составит никакого труда. Я не ставил себе другого выбора, у меня была цель, и я ее достиг».
Павел считает, что войну нужно заканчивать, потому что «люди не железные» — «закончить как есть и подписать мирное соглашение». Андрей думал вернуться на «СВО», но возможностей попасть на фронт с таким увечьем — ампутированной почти по колено ногой — пока не нашел.




